Половых различий психики нет?

Половых различий психики нет?

Так что же, половых различий психики и вовсе нет? Не будем бросаться из одной крайности в другую. Они есть, но их меньше, чем кажется, и они не столь категоричны и прямолинейны, как распространенные представления о них. Это не такая уж новость. Достаточно на досуге перелистать легенды и мифы Древней Греции, чтобы увидеть, насколько различны Зевс, Геракл, Нарцисс, Вакх или Афродита, Афина, нимфы. Удивительно другое — живучесть штампованных-перештампованных жестких противопоставлений типа «мужчины умны, женщины дуры», «женщины эмоциональны, мужчины — бесчувственные чурбаны». Удивительна готовность превращать отношения людей в «отношения полов», а их, в свою очередь, в «войну полов», ломать собственную судьбу, судьбы близких и детей в угоду этим представлениям. А ведь ломаем…

«Сколько помню себя — тянуло к кисти и краскам, музыке,

красивому. Отец — он военным был, хорошим офицером — гнал меня на футбольное поле, в секцию бокса, хотел, чтобы я пошел в суворовское училище… Как вечный топор над головой: “Ты что — баба? Скрипочку ему… Мужчиной надо быть!” …От суворовского училища мать меня как-то отбила, но в армии я свою солдатчину оттянул — с отвращением, чуть ли не на грани самоубийства, но прошел… Потом хотел музыкальное или художественное образование получить, а как, если с детства все это было под запретом или тайком? Ничего же не умел, одно желание голос. Отмучил с грехом пополам институт, работаю в оборонке, за сорок перевалило. дети скоро взрослыми станут, все вроде ничего… вот именно — ничего… Жизнь проходит, а я еще и не жил по-настоящему».

Л.Г., 43 года

Нет ничего проще и бесполезнее, чем споры о том, хороши или плохи, правильны или неправильны с точки зрения науки о половых различиях позиции отца и сына. Потому что дело тут уже не в половых различиях, а в людях и человеческих судьбах.

Да разве я о смерти говорю?

Да разве я о смерти говорю?

Смерти мы боимся, пока молоды, пока еще нет ощущения выполненного предназначения в жизни, пока много планов, пока за спиной подрастающие дети. Опыт работы с пожилыми и старыми людьми позволяет утверждать, что страх смерти — самый редкий страх у них. Их отчаяние — не столько от страха собственно смерти, сколько от невозможности смириться с ощущением, что уже не помогаешь детям, а нуждаешься в их помощи, что чего-то важного в жизни не успел и можешь уже никогда не успеть. Это горько. Но когда человек сам или с помощью психолога проделывает нелегкую работу горевания по этой утрате, он приходит к мудрости — спокойной заботе о жизни перед лицом смерти.

Да разве я о смерти говорю?

О жизни, что похожа на зарю.

Поскольку хороша и мимолетна.

Об этом все поэмы и полотна.

Сначала — утро, яркая денница,

Потом — закат, вечерняя заря,

А после прожитое долго снится,

Тысячелетья тлея и горя…

Про смерть — в разгаре жизни говорится.

Когда же впрямь дыханьем ледяным Повеет на тебя неотвратимо,

Захочется взглянуть поверх и мимо,

Чтоб слабый разум укрепить иным.

Припомнить осень давнюю, рассвет И тишину, какой в помине нет,

Картавый стон тетеревиных веток.

Какая свежесть, музыка и страсть!

…Когда в сырую землю станут класть.

Ты будешь улыбаться напоследок.

Ян Гольцман

Мудрость эта может быть немного озорной и чуть ироничной, как у Карла Витакера:

Кто-то сказал, что юность — такое прекрасное время жизни, что стыдно тратить его в юности. Я бы добавил сюда свое недавнее открытие, что старость — такое прекрасное время, что стыдно ждать его так долго! …Одна причина тому — свобода от всевозможных страхов… Чувство защищенности в пожилом возрасте происходит от того, что все до лампочки. Другие люди имеют право на убеждения, но их убеждения не могут заставить меня чувствовать себя неловко или меняться. Мне нравится моя жизнь, и я могу сидеть и наслаждаться ее течением… Юность — это кошмар сомнений; средний возраст — утомительный, тяжелый марафон; пожилой возраст — наслаждение хорошим танцем (быть может, коленки хуже сгибаются, но темп и красота становятся естественными, невымученными). Старость — это радость. Этот возраст знает больше, чем говорит. Он не так уж и жаждет говорить. Жизнь просто для того, чтобы жить.

Недовольство характером

Недовольство характером

Многие из нас ужасно недовольны характером (реже — своим, чаще — чьим-то) и пытаются наращивать «хорошие» черты и выжигать каленым железом «плохие» (причем иной раз так усердно, что, кажется, паленой человечиной пахнет). Если с вами такое случается, возьмите лист бумаги, разделите его пополам и напишите слева, какие черты вашего характера вам нравятся, а справа — те черты, которые вам не нравятся. Не спешите — для себя же делаете. А когда наберется хотя бы штук по десять с каждой стороны, посмотрите, что получилось. Много интересного можно для себя открыть.

Даже если вам не нравится какая-то черта характера другого человека, не спешите настаивать: «Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу». Ничего из этого не получается, кроме конфликтов и душевного раздрая. Характер — это ансамбль черт, и важно, как он играет, как звучит в целом. Иногда человек спасается бегством не потому, что трус, а потому, что практичен, а иногда лезет в драку не от храбрости, а по безрассудству. Наконец, даже если взять одно какое-то измерение характера, например «трусость — храбрость», то практически никогда нельзя сказать: «Или трус, или — храбрец». Всегда приходится поискать место на шкале между этими полюсами. Потому что и то и другое — в наличии. В зависимости от ситуации человек может проявить одно или другое: «трусливая» зайчиха будет защищать зайчат, как львица, а цирковая львица — безропотно подчинится этому хилому дрессировщику, которого ей и на обед было бы маловато.

Я бы сравнил характер с арсеналом личности. И может быть, стоит начать с того, чтобы узнать и понять свой и ближайших людей характеры и поучиться использовать это знание? А то ведь недолго оказаться в роли обладателя фамильного столового серебра, владеющего им, как мартышка очками, рядом с соседом, который пластиковыми вилкой и ножом над бумажной тарелочкой орудует с изяществом аристократа в седьмом поколении.Не

Гендер

Гендер

Как-то в начале 1990-х гг. на серьезном научном собрании, где мне пришлось делать доклад о половых ролях, один пожилой и уважаемый мной профессор спросил не без ядовитой иронии: «Я правильно понимаю, что, как Шекспир говорил, мир — театр и люди в нем — актеры и мы на самом деле не мужчины и женщины, а только роли играем, притворяемся?»

Оставаясь самими собой, мы действительно играем роли. Генерал, перед которым трепещут его подчиненные, перешагнув домашний порог, становится нежным дедушкой, из которого любимый внучек только что веревки не вьет, или готов ползать на коленях перед молодой женой. А когда по каким-то причинам способность к смене роли страдает, возникает множество конфликтных, иногда трагикомических ситуаций: «Я — главный инженер, а мой муж просто инженер. В сексе я должна быть сверху», — заявила С.С. Либиху его пациентка. Когда в постели встречаются директор школы и командир полка, не умеющие оставить за порогом дома (и тем более спальни) таблички с дверей своих кабинетов и погоны, хорошего ждать не приходится.

Под половыми ролями понимают систему существующих в обществе стандартов, предписаний, нормативов, ожиданий, которым человек должен соответствовать, чтобы его признавали мальчиком/мужчиной или девочкой/женщиной. Послушаем детей пяти-шести лет: «У мальчиков лошадки, у девочек колясочки… пожарные — дяди, а девочки плачут… у мальчиков дома машинки… мальчики могут всяко делать, а девочки только в школу и больше никуда… тети в ушках камушки носят… девочки красят глазки, губы, щечки… мальчики защищают девочек».

Самая простая и самая старая модель половых ролей построена по принципу «или-или» — никогда не сходящихся полюсов. Женская роль — слабость, пассивность, нежность, беззащитность, зависимость. Мужская — сила, активность, грубость, агрессивность, лидерство. Если представить себе мужчину с такой половой ролью, то к нему лучше всего подойдут слова Б. Заходера: «Никакого нет резона у себя держать бизона, поскольку это жвачное грубое и мрачное». Жизнь, однако, сложнее черно-белых схем. «У женской нежности завидно много сил», — писал И. Анненский, а Н. Гоголь заметил: «Есть случаи, где женщина, как ни слаба и бессильна характером в сравнении с мужчиною, становится вдруг тверже не только мужчины, но и всего, что есть на свете» (как тут не вспомнить теорию В. Геодакяна?).

Кризис

Кризис

Описанные Э. Эриксоном восемь возрастов человека свободно перетекают один в другой, если кризис каждого из них разрешен положительно. Отрицательные разрешения кризисов (недоверие, чувства стыда, вины, неполноценности, неопределенности, изоляции, застоя, отчаяния) и незавершенность стадий изменяют личность, накапливая все большее количество проблем, которые мы пытаемся разрешить в дальнейшей жизни. Это никогда не поздно, хотя может оказаться нелегким делом. Мужество решиться на это открывает дорогу к мудрости.

В отличие от Э. Эриксона с его «возрастами жизни» Д. Левинсон говорит о «сезонах жизни» (ребенок-подросток, ранняя взрослость, средняя взрослость и поздняя взрослость) и кризисах перехода от сезона к сезону.

Кризис ранней взрослости (17—22 года). Мы окончательно оставляем детство и закладываем основы жизни во взрослом мире. Этот переход ведет к формированию Мечты — образа идеальной жизни, ориентируясь на который мы совершаем наши выборы и принимаем решения.

Кризис тридцатилетия (28—33 года). Становится ясно, что выстроенная в ранней молодости структура жизни не очень согласуется с реальностью. А время не ждет — надо окончательно входить во взрослую жизнь. Пора успокоиться, стабилизироваться, остепениться, угомониться, отбросить лишнее и сосредоточиться на главном.

Кризис среднего возраста (40—45лет) — время реорганизации жизни. Воздушный шар Мечты теряет упругость, из него понемногу уходит тянувший в небеса газ молодости. Приходит понимание того, что достижение целей, которые мы перед собой ставили, не приносит столько удовлетворения, сколько от него ждали, да и едва ли эти цели полностью достижимы. Накоплен опыт не только успехов и счастья, но и утрат и разочарований. Изменяется переживание бытия — мы переходим из «жизни после рождения» в «жизнь до смерти». Или, как сказал А. Кушнер: «Жизнь кончена, а смерть еще не знает об этом. Паузу на что употребим?» Потом, когда этот кризис уже позади, оказывается, что слово пауза было ошибкой — ба, да мы живем, а не коротаем время до смерти!

Левинсоновские «сезоны жизни» не получили полного подтверждения в психологии. Кризис среднего возраста отмечается не так часто, как он утверждал. У женщин чаще выражен кризис тридцатилетия, чем кризис среднего возраста. Но если не ждать, что все в человеческой жизни можно измерить одной линейкой, то придется сказать, что в «сезонах жизни» много правды, открывающейся в общении и живом наблюдении, а не в показателях тестовых шкал.

Говорят, что никто не может пройти невредимым сквозь время. Отметины времени много рассказывают о человеке. Мы не можем обойти законы времени и возраста, но ни один из них не описывает полностью его, ее, вас, меня. Кто-то и в 60 — глубокий старик, а кто-то встречает свое столетие стихами:

Не приучена молиться.

Господи, меня прости!

Рождена я мастерицей Словом кружева плести.

Подари мне десять спичек И зари вечерний свет,

Сочиню сонет отличный На молитвенный сюжет.

И на согнутых коленях Приползу покорно в Храм,

Чтоб свое стихотворенье Положить к Твоим Стопам.

Белла Дижур

Половые различия

Половые различия

Старт нынешнему марафону их изучения дала книга Э. Маккоби и К. Джеклин, вышедшая в США в 1974 г. Они проанализировали большинство опубликованных к тому времени работ о врожденных различиях между полами и сочли, что достоверны только: у мальчиков/мужчин — большая агрессивность и большая успешность в выполнении математических и зрительно-пространственных заданий, а у девочек/женщин — более высокие языковые способности. Скажем прямо, не густо. И.С. Кон по этому поводу заметил, что авторы были чересчур придирчивы, а то, что различия не подтверждены психологами, еще не означает, что их действительно нет. Ктому же и с подтвержденными дело обстоит вовсе не просто.

Вскоре после выхода книги последовало много возражений, особенно в отношении агрессивности. Было показано.

что женщины не менее агрессивны, чем мужчины, если расценивают свои действия как справедливые или свободны от ответственности за них. Возможно, что присущие женщинам тревожность, способность к сопереживанию и чувство вины приводят к подавлению агрессивности там, где мужчины ее не скрывают. Поскольку агрессивность традиционно приписывается мужчинам и служит предметом их гордости, они склонны подчеркивать или преувеличивать ее.

Эмпатия (способность к сопереживанию), какими бы методами ее ни изучали, с первых дней жизни более присуща женскому полу. Вероятность того, что данные разных исследований совпадают случайно, — всего-навсего 1:64000 (0,000016%), то есть практически никакая. В ходе развития различия сохраняются, но мальчики/мужчины в какой-то мере обучаются эмпатии, а девочки/женщины в какой-то мере приглушают ее. И очень низкая, и очень высокая эмпатия жизненно невыгодны, неудобны: воспринимать другого голой, незащищенной душой больно, а быть эмоционально толстокожим бегемотом — значит не улавливать важные эмоциональные сигналы, помогающие ориентироваться в отношениях.

Есть различия, за знанием которых не приходится лазать в книги. Например, мужчина любит глазами, а женщина ушами. Если она ему хочет понравиться, она в первую очередь должна «выглядеть». Если понравиться хочет мужчина, он должен быть хорошим «говорильником».

Вполне традиционно представление о том, что мужчины умнее женщин: «Умных женщин не бывает: бывают очаровательно-глупенькие и ужас какие дуры» (М. Жванец-кий). Есть на сей счет и другое мнение: когда мужчины хотят понравиться женщинам, они прикидываются умными, а женщины, когда хотят понравиться мужчинам, прикидываются глупыми. Мужчины прикидываются умными потому, что понимают: при прочих равных у умного больше шансов. Женщины прикидываются глупыми, чтобы мужчинам не приходилось так сильно напрягаться, делая вид, что они умнее. Если же серьезно, то половые различия интеллекта выражены меньше, чем индивидуальные, и ответственны не более чем за 5% тестовых показателей. Маккоби и Джеклин (см. выше) утверждали, что математические способности лучше развиты у представителей «сильного пола». Действительно, так ли уж много женщин — способных математиков?! Но вот, говорят, в Исландии есть деревушка Сандгерди, где местную школу вдруг поразила вспышка математических способностей у девочек. Секрет, до которого было совсем не просто докопаться, оказался до смешного прост. Не грела девчачьи души перспектива повыходить замуж за рыбаков и провести всю жизнь в деревне, а математика открывала возможности учебы в университете, жизни в большом городе. Мальчишек же больше привлекала перспектива быть рыбаками и хорошо зарабатывать, да и романтики сколько… Как не без иронии заметила женщина-журналист, комментируя очередное исследование, утверждавшее, что мужской интеллект выше, «в глубине души каждый мужчина, даже самый раздемократ, уверен, что все женщины — дуры. А мы и не спорим: одна из важных составляющих женского ума — способность его не демонстрировать».

Познавательное развитие

Познавательное развитие

Швейцарский психолог Жан Пиаже описал несколько стадий познавательного развития.

От рождения до двух лет. Примерно в 8 месяцев появляется понятие о предметах и их постоянстве: погремушка она и есть погремушка. Около 10 месяцев мы начинаем понимать причинные отношения — что одно событие вызывает другое. А в полтора года происходит гениальный прорыв к символическому мышлению: мы начинаем использовать слова как символы вещей и действий.

От двух до семи лет. Развитие символической функции позволяет делать волшебные вещи — учиться, используя слова, представления и другие символы вещей в отсутствие самих вещей. Вот этот кубик — машинка, перевернутый стул — космический корабль, песок в формочках — еда для кукол, да и сами мы в любой момент, стоит только захотеть, можем стать Красной Шапочкой, собачкой или шофером.

С точки зрения взрослых, нам еше много чего недостает, но плохо это или хорошо — большой вопрос. Причинность переживается не так, как переживают ее взрослые: для ребенка все в мире связано. Если он в сердцах подумал что-то плохое о папе или маме, с ними может это случиться. Такое мышление называют магическим: мы волшебники, хотя волшебство совершается лишь в наших представлениях — иногда радостных, иногда пугающих. Мы еще одушевляем чуть ли не все вокруг и думаем, что наши куклы скучают, когда мы не играем с ними. Если у нас на глазах перелить воду из широкого и низкого сосуда в узкий и высокий, мы уверены, что во втором воды стало больше, чем было в первом. Наконец, мышление в этом возрасте эгоцентрично: нам кажется, что все думают так же, как думаем мы, и невозможно представить себе, что у других людей могут быть иные взгляды на вещи. Взрослые то с улыбкой говорят, что мы маленькие лгунишки, то ругают за вранье, а мы не врем — мы говорим чистую правду, только правда наша не видна, не понятна взрослому уму. Они думают, что это наш недостаток. Наверное, они не совсем правы. Во второй половине XX в. ученые всерьез заинтересовались детским философствованием — недаром ведь в нем черпают новые идеи физики и математики. Что-то в нем, значит, есть. Но тем временем мы дорастаем до следующей стадии развития, и многое из этого волшебного мира остается в прошлом.

От семи до примерно одиннадцати лет. Мы осваиваем психические операции, позволяющие лучше работать с информацией: классифицировать, располагать по порядку, понимать соотношение части и целого, нам открывается обратимость вещей — сломанное можно починить, потерянное — найти и т.д., мы можем выходить за пределы эгоцентрического видения мира и сугубо конкретного его восприятия. В результате нас уже не обманешь, перелив воду из низкого сосуда в высокий. Литр становится литром, а килограмм — килограммом, будь это килограмм ртути или «сладкой ваты», хотя уронить на ногу килограммовую банку ртути больно, а килограмм «сладкой ваты» будет упавшим к ногам подарком. Появляется способность заучивания, которой раньше не было — мы могли запомнить песенку, отрывок из сказки, понравившийся стишок, дорогу из детского сада домой, но заучить, вызубрить что-то просто потому, что это нужно, было выше наших сил.

После одиннадцати лет — стадия, которую Пиаже назвал стадией формального мышления. Мы научаемся мыслить абстрактно, понимать относительность вещей и событий, начинаем строить гипотезы, мысленно разыгрывая разные варианты хода событий, и проверять соответствие наших гипотез реальности. Развивается способность «думать о думании» — распознавать и оценивать процесс своего мышления.

На этапе подросткового осмысления приближения к взрослости и самоутверждения все это часто принимает вид так называемого подросткового эгоцентризма и выражается: 1) в ярком чувстве собственной уникальности и непод-властности тем правилам и законам, которые управляют другими (не это ли звучит в словах Родиона Раскольникова: «Тварь ли я дрожащая или право имею?» и не потому ли подростки чаще отождествляют себя с ним, преступающим правила, чем с ним, несущим наказание как покаяние? «Раскольников правильно сделал, только жаль, что попался» — из школьного сочинения), и 2) в ощущении себя в центре внимания. Вспомните свое ощущение особо-сти и как вам были близки и понятны слова песни Андрея Макаревича: «Не надо прогибаться под изменчивый мир — пусть лучше он прогнется под нас». Или, например, как вам казалось, что все обращают внимание — просто глаз не спускают! — на «тот самый» недостаток вашей фигуры, который вас так мучил. Потом еще годы уйдут на личностное созревание с его принятием собственной уникальности не через отвергание и противопоставление, а через принятие и сотрудничество.

Теория Пиаже стала классической. Ее проверки подтвердили, что стадии познавательного развития следуют именно в таком порядке и перескочить через стадию невозможно. Но исследования в разных культурах показали, что возрастные рамки этих стадий могут различаться. Скажем, в современных западных культурах ребенок, сталкиваясь с простыми и знакомыми вещами, уже и в два года может понимать, что другие люди воспринимают их не так, как он.

12—19 лет: идентичность — ролевая неопределенность

12—19 лет: идентичность — ролевая неопределенность

До недавнего времени все особенности подросткового возраста списывали на игру гормонов: трудный возраст, период бури и натиска, подростковая гиперсексуальность и пр. Сейчас такой подход считают слишком упрощенным и односторонним. Основной психологический конфликт этого периода связан с самоопределением личности. Когда-то в древности достижение физической зрелости означало и наступление зрелости социальной, в которую вводили обряды инициации — посвящения во взрослость. Но по мере усложнения жизни, развития наук, общественных учреждений и всего того, без чего сегодняшняя наша жизнь немыслима, требовалось все больше и больше времени на то, чтобы достичь взрослой самостоятельности. Зазор между физической и социальной зрелостью, о котором писал еще И.И. Мечников, по мере развития цивилизации увеличивается. Поговаривают даже, что еще немного, и второе десятилетие жизни будут считать юностью. Подростковый возраст — это самоопределение в треугольнике взрослости: «физическая — психологическая — социальная». К физическому созреванию нужно ведь психологически приспособиться. Даже к новым одежде, обуви, часовому браслету приходится привыкать. А к новому телу, которое еще и постоянно изменяется?! Но главное — определиться в мире, среди людей, среди множества старых и новых социальных ролей, в себе, наконец.

В фокусе этого периода, как и во время «кризиса трехлетних», оказываются становление и испытание Я. Только теперь уже стандарты задают не мама с папой, а сверстники. Психиатры в этой связи говорят о реакциях эмансипации от взрослых и группирования со сверстниками, понять которые легче всего, если припомнить себя в этом возрасте. Мы хотели быть «как все», и это «все» было для нас не совсем тем же, что для родителей, — это был наш круг сверстников. В нем были свои стандарты поведения, своя манера одеваться, были какие-то вещи, бесконечно важные не сами по себе, а как знак принадлежности ко «всем». Родителям это казалось то блажью, то дикостью. Мы хотели не столько самостоятельности (она могла даже страшить), сколько признания нашего права на самостоятельность, но со всех сторон слышали, что, мол, не доросли еще. Нас пытались держать на коротком поводке, чтобы мы не наделали глупостей, а мы не могли понять, почему в нас видят злоумышленников или идиотов. Нам было интереснее со сверстниками, их мнение означало для нас истину; мы хотели свободы, но когда нам было трудно, приходили все же к родителям. Что с нами творилось вто прекрасное и глупое время? Мы строили собственную идентичность, ориентируясь на свое поколение, с которым нам предстояло идти по жизни, настраиваясь на него. Так мы строили свое взрослое Я. Сегодня его строят наши дети…

Положительный результат этой стадии — чувство собственного Я и выбор направления будущей жизни.

Пол

Пол
В течение последних 25—30 лет в мире ежегодно выходит не менее полутора тысяч научных книг и статей, посвященных половым различиям. Не так, значит, все просто, как могло показаться Адаму и Еве, только что отведавшим плода от Древа Познания. Во всяком случае фиговыми листочками досужих мнений, анекдотов и вековых предрассудков проблему не скроешь. Современные Адамы и Евы бьются над составлением списка различий между ними и пониманием их происхождения. Два основных вопроса: 1) Какие половые различия действительно существуют? 2) Их существование — дань биологической природе мужчин и женщин или они задаются историей и культурой?

Старость

Старость

В старости сексуальность отмирает. Границей этого отмирания, после которой людям уже вроде и неприлично сознаваться в сексуальных интересах и желаниях, обычно считают климакс. При этом путают способность к зачатию и рождению детей с сексуальностью. Силу сексуального влечения в старости можно предсказать по интенсивности сексуальной жизни до ее наступления, но так или иначе оно сохраняется и имеет для людей большое значение. У мужчин сексуальная активность может снижаться за счет болезней. У одиноких женщин она блокируется трудностями нахождения партнера. Следуя мифам и будучи воспитанными в ограничивающей морали, старые люди часто просто стесняются обсуждать эти темы, тем самым укрепляя так мешающий жить им самим миф об асексуальности своего возраста.

Старость — время тихого доживания. Старость, однако, очень творческое время. Математические открытия в этом возрасте уже не делаются, но люди гуманитарных профессий — литераторы, философы, художники, психологи и др. в преклонные годы могут быть очень продуктивны. Несколько снижается скорость умственных операций, но там, где нужно поразмышлять внимательно, именно это часто совсем нелишне. «Последние пять лет моей карьеры преподавателя (она кончилась в мои 70) и последующие пять лет на пенсии оказались более живыми, более творческими и счастливыми, чем предыдущие сорок», — заметил Карл Витакер. Ирвину Ялому сейчас за 70, Игорю Кону за 80, но у них выходят книга за книгой — одна интереснее другой. Так что не будем путать бурление с творчеством — в уютной и мудрой тишине возраста творить ничуть не хуже, чем в молодости.

Ухудшение памяти тотально, необратимо и неостановимо. Это может быть так, когда речь идет о заболеваниях головного мозга. Но по мере старения одни функции памяти страдают больше, другие меньше, и чем интенсивнее умственная жизнь человека, тем больше шансов сохранить хорошую память.

Однако я, кажется, забежал вперед… Как же связано с личностью прохождение человеком разных времен его жизни? На этот счет есть много разных мнений и теорий, из которых можно было бы составить не одну книгу. Мне ближе всего теория Эрика Эриксона. Почему? Прежде всего потому, что она проста и понятна, что, согласитесь, немаловажно. Она хорошо согласуется с тем, что мы знаем по себе и можем наблюдать в жизни. Да и с научной точки зрения теория Эриксона имеет неоспоримые достоинства. Во-первых, она охватывает весь жизненный цикл от младенчества до старости, чем не может похвастать большинство теорий. Основное значение, далее, в ней придается взаимодействию человека с другими людьми, обществом и культурой. Кроме того, человек в теории Эриксона — существо разумное, которое не сводится только к инстинктам, рефлексам, познанию или чему-нибудь еще в этом роде. И наконец, она не втискивает человека в жестко заданную схему, а лишь намечает основные этапы развития. Каждая стадия развития рассматривается в ней как своего рода психосоциальный кризис, и дальнейшее развитие зависит от того, как разрешен кризис предыдущей стадии. Соответственно, названия стадий складываются из возможных результатов того, как разрешается кризис.